Архив:

Год гигантской овцы

По сложившимся канонам, формально мы с дочкой попадаем в категорию социально не защищённых граждан, и поэтому под Новый год все особенно рьяно стараются нас защитить. Сказать, что в процессе этой защиты я чувствую себя неловко, было бы сильной лакировкой действительности: на самом деле я чувствую себя так, словно кого-то обворовала, а напоследок ещё и без особой необходимости стукнула по голове.

Во-первых, меня смущает, что с появлением соцсетей все мои знакомые, как по команде, взялись мной гордиться. Раньше ничего подобного я за ними не замечала – мы точно так же общались, только по телефону, я точно так же рассказывала им о дочери, как она растёт, как отличается от обычных детей, как сложно иногда бывает, не выспавшись, скакать вместе с ней на пятой скорости через восемь остановок пешком, потому что она не переносит транспорт. Всё это всегда встречало нормальную человеческую реакцию: иногда мне сочувствовали, иногда старались развеселить, иногда просто переводили разговор на своё, но никогда, никогда прежде мои знакомые не гордились мной в таких лошадиных дозах. Такое ощущение, что в какой-то виртуальной канцелярии лощёный стюард выдал каждому из моих друзей дисконтную карту с неограниченным ресурсом гордости, которую чем больше тратишь – тем больше выигрываешь скидок, бонусов, призов и тому подобных невидимых, но греющих душу погремушек.

«Я горжусь тобой!» - заявила подруга, когда я пожаловалась, что уже второй месяц приходится вставать в четыре часа утра и никакими уговорами невозможно убедить дочку «поспать ещё часочек». «Я горжусь тобой!» - с готовностью сообщила мне другая, когда я написала ей, что вчера дочитала модную книжку «Щегол». «Я горжусь тобой!» - уже вполне предсказуемо сказал мой фейсбучный френд, когда я отправила ему фотографию своего котёнка.

Очень скоро я перестала сообщать человечеству бытовые подробности своей жизни, поскольку любое моё телодвижение вызывало в ответ неадекватный шквал словесной гордости за меня. Это правда, жизнь с ребёнком-инвалидом действительно сильно отличается от обычной, и было бы глупо отрицать очевидные трудности, но всё же круглосуточная гордость моих знакомых за то, что я помогаю не толпе случайно ввалившихся в мой дом посторонних дееспособных граждан, а собственной дочери с тяжёлым диагнозом, кажется мне некоторым стилистическим перебором, призванным нарочно ввергнуть меня в состояние глубокой неловкости. Ну, это как затянувшийся тост за праздничным столом: гости уже давным-давно заскучали и хотят, наконец, выпить и закусить, а оратор, стоя с торжественно поднятым бокалом, всё никак не выйдет на финал-апофеоз, пространно расхваливая виновника торжества на все лады.

Кроме того, от меня требуется постоянная готовность принимать странные подарки. Когда я говорю про подарки, что они странные, я имею в виду именно странные подарки, а не вещи, которые случайно не подошли моей дочери по размеру. Я не знаю, кто является консультантом у благотворительных фондов и частных лиц, которые хотят «причинить добро», но любой, даже самый практичный мануал по дарению подарков, грешит одним серьёзным недостатком: он подразумевает некую обезличенную социальную группу (дети-инвалиды, дети-сироты, пенсионеры и пр.), которая, по мнению авторов, нуждается в знаках внимания, а уж какими будут эти знаки – вопрос вкуса и такта дарителя. Так вот, со вкусом и особенно с тактом дела у дарителей чаще всего обстоят так себе, и я вынуждена смотреть в зубы дарёному коню совсем не потому, что возражаю против знаков внимания – нет, отнюдь! Знаки внимания я всячески приветствую, возражаю я против насильственно всученных ненужных предметов, против которых, как известно, бастовал и популярный монах Оккам. И почему же ему, Оккаму, можно, а мне нет? В последний раз я униженно раскланивалась, принимая в дар гигантскую овцу размером вдвое больше меня, две развивающие игры, которые аутичный ребенок не осилит по причине проблем развития, и мешок неразгрызаемых карамелек, которые моей дочери вообще противопоказаны. Дарители ушли, довольные моей фальшивой улыбкой, а я отнесла овцу в ближайший сквер и посадила там на скамью. Конфеты и игры раздала знакомым детям, и всё это было очень весело, вот только скажите, к чему это? Вся эта суматоха с подарками, которые не нужны никому, кроме тех, кто их дарит, - к чему?

А вот тут как раз и содержится ответ на все вопросы сразу. Оккаму – и всем остальным – можно, а мне – нет, потому что я должна соответствовать прекрасному вымышленному образу матери ребенка-инвалида. Образ оной матери измышлен дарителями и служит единственной цели: удовлетворять дарительские амбиции и при этом вести себя тихо, кротко, благодарно, а ещё лучше - слегка униженно. Поэтому когда речь идёт не об адресной благотворительности (то есть не о сборе денег на операцию конкретному ребёнку, не о зимних вещах для семьи беженцев, не о специальной обуви для мальчика-инвалида и т.д.) – у волонтёров или у людей, которые просто хотят кому-то помочь, сама собой возникает в мозгу эта удобная картинка: ага, вот тут прямо под боком есть забитая жизнью мать с больным ребёнком, мы ей сейчас натащим кучу всего, пусть порадуется. Тут следует сделать сноску: мы таки стали более лучше одеваться – сейчас уже редко встретишь откровенно обидные подношения в виде штопаных футболок, их теперь научились выбрасывать на помойку, на энный год волонтёрского движения усвоив, наконец, прописную истину, что оскорблять и унижать подопечного нельзя, как бы он ни был унижен изначально. Но почему-то по-прежнему можно превращать доброе дело в пустую формальность, идя на сговор с собственной совестью: ненуачо, я же хотел поздравить с Новым годом, вот и принёс гигантскую овцу, она прикольная.

Ну что ж, друзья, я тоже оказалась вполне обучаема и теперь потихонечку раздаю ваши подарки тем, кого они по-настоящему порадуют. Выполняю вашу же работу уже который год и, заметьте, впервые пожаловалась. Надеюсь, вы гордитесь мною?

Источник: Парк Гагарина

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ