Архив:

Медведь для Любы

Кто сказал, что герой статьи непременно должен быть человеком известным, проскакавшим по всем ступеням карьерной лестницы? Ведь порой бывает так: профессионалы своего дела и прекрасные собеседники появляются в жизни журналиста и исчезают, ничем не запомнившись. А меняют жизнь, заставляют увидеть ее иными глазами совсем другие люди… В этот унылый ноябрьский день меня неожиданно перевели в другую палату. В инфекционном отделении одной из тверских больниц, куда я угодила в самый разгар отпуска, круговорот пациентов стремителен и алогичен. Я покорно собрала вещи и переехала на новое койко­место.

Неудобная соседка

Палата мне не понравилась. Слева натужно кашляла женщина в сером свитере. А дальше на кровати сидело странное существо. Неестественно худое, угловатое – с любопытством смотрело на меня и ритмично раскачивалось.

– Любовь Сергеевна, – представилось оно. Так я познакомилась с Любой.

Я быстро поняла что к чему: кашляющая соседка оказалась Леной. Слова давались ей с трудом, вылетая изо рта с невероятными призвуками и интонациями. Все же мы разговорились, и я узнала: она инвалид детства, живет в психоневрологическом интернате. Ей 40 лет, и у нее есть своя, отдельная комната. А к Любе она приставлена провожатой – следить, чтобы та не убежала и выполняла все медицинские указания.

Но Люба и не думала убегать. Она вертелась у моей кровати, заглядываясь на стопку журналов. Пришлось отдать. Журналы Люба листала с самым серьезным видом.

– Смотри! Кошка! – взволнованно кричала она. Читать Люба не умела.

Не скрою: поначалу Люба меня откровенно раздражала. Ей хотелось общения – и она нарезала вокруг меня круги. Вопросы задавала невпопад. Скрипела кроватью. И прилежно докладывала вслух о каждом своем шаге.

Потом я поняла: Любу можно не стесняться – она не из обидчивых.

– Немедленно поставь на стол бутылку и налей воду в стакан! – Люба вжимает голову, старательно выполняет приказ.

– Перестань качаться! – Люба замирает. На какое­-то время воцаряется тишина.

– Люба, а тебе нравится в интернате? Расскажи, как ты живешь!

Люба задумывается. Улыбается.

– Нравится. У нас есть Новый год. К нам приходят Дед Мороз и Снегурочка. Дарят сладости. Очень вкусные. А еще я гулять люблю – выйду из больницы и буду гулять.

– Люба, расскажи, как ты на катере каталась, – подначивает Лена. Подмигивает мне – мол, слушай, не перебивай.

– Да, катались. Плыли по реке, радовались. Очень красиво. Нам потом давали котлеты. И борщ. Это моя самая любимая еда – борщ.

– Люба, а ты любишь животных? – продолжаю игру в вопросы.

– Да. Больше всего кошек. Я их глажу.

…Так мы и подружились.

Родителей не выбирают

Больничный вечер. Я давно оставила попытки дорешать кроссворд: показала Любе ручку с фонариком, и она завороженно щелкает лампочкой, дивится чуду вот уже полчаса.

– Люба, а расскажи про папу и маму. Они были хорошие или плохие?

– Хорошие.

– А что с ними стало? Где они?

– Умерли от водки.

– А братья, сестры у тебя есть?

– Ага. Брат большой. Он в Москве – и посылки мне иногда шлет. А еще звонит. А сестры не звонят, потому что сильно заняты.

Мне не хватает деталей. Но добиться их от Любы, конечно, невозможно.

– А сколько тебе лет? – спрашиваю я. На Любином лице – замешательство.

– Ей двадцать. А цифр она не знает, – объясняет Лена.

Воспитанная в учительской семье, я не верю в умственную отсталость. И сажаю Любу учиться цифрам. Как в прописях, вывожу: 1, 2, 3… Люба старается. Карандаш в ее руке пляшет, но она медленно, высунув язык, копирует. Получается неплохо – а похвале необычайно рада. Но скоро теряет интерес к цифрам – медсестра принесла капельницы.

Ломая голову, чем занять двадцатилетнего ребенка, мы всей палатой придумали наконец Любе важную и ответственную работу – следить за капельницами и, когда дело идет к концу, звать медсестер. Не было у них более ответственного и внимательного помощника, чем Люба. С той же готовностью она подхватывала пустые тарелки, помогая Лене относить их к окну раздачи.

Больничные вечера – длинные. Ведутся разговоры «за жизнь». Вряд ли Люба понимает все, о чем говорится, но неожиданно берет слово и она:

– А у нас в деревне тоже были коровы. У меня мамка была доярка, она была хорошая. И папка хороший. Только мама гостей водила, а папка ругался. А еще мамка бражку делала, а мы все ругались. А она делала. А потом они с папкой не ту водку выпили и умерли. И меня в детский дом забрали.

– А цифры ты почему рисуешь?

– Мне показывали. Учительница к мамке ходила, хотела меня забрать. А мамка не слушала, не отпускала меня.

Что запомнила Люба из детства? Что там правда, а что вымысел? Кто ж его знает.

– Я еще в клуб в деревне ходила, плясала, – рассказывает Люба. – Все смеялись. Нравилось, наверное, как я танцую.

Закон относительности

«Как все относительно, – думала я, растираясь после укола. – Еще вчера я ломала голову в магазине, выбирая новый утюг, а сегодня веду философские беседы с умственно отсталой, не умеющей ни читать, ни писать».

Двадцатилетняя Люба не знает никаких марок утюгов, не слышала об экономических кризисах и о Достоевском. Она скучает по маме, любит кошек, вспоминает прогулку на катере и ждет Новый год. Футболка, джинсы и куртка, в которых она прибыла в больницу, за неделю превратились в серое поношенное тряпье. Ничего этого Люба не замечает, принимая жизнь, как все дети, – без рефлексии.

Люба просит меня рассказать о моем детстве – она же мне рассказала. Но о чем я могу поведать двадцатилетнему ребенку? Ведь прежде чем рассказать об увлечении археологией, нужно сначала объяснить, что это такое – археология. И в голове моей всплывают давно забытые истории: я учусь плавать, смерти нет, и я хочу спасти Чапаева. Я еду с мамой собирать душистые травы – до этого мы вместе читали специальную энциклопедию. В пансионате под Ржевом я лихо гоняю на велосипеде, а отдыхающие так щедры на конфеты… Люба слушает затаив дыхание – и смеется. Она очень рада за меня – маленькую, всеми любимую, читающую книжки и открывающую мир.

…Накануне Любиного отъезда я позвонила домой, попросив порыться в шкафу. И позже торжественно вручила на память Любе игрушку­-медведя и игрушку­-кота. Они тут же перекочевали в Любину постель: кота Люба решила нянчить, а с медведем – просто играть.

– Ты, смотри, не давай их никому в интернате, – поучала Любу помощница Лена. – Всем ведь хочется, вдруг отберут.

– Если будут отбирать, ты, Люба, скажи: это мне дали в больнице за храбрость. Как медаль. А если будут обижать, скажи: приедет друг­-журналист и заступится, – добавляю я.

Так Люба и уехала в свой интернат, в обнимку с медведем. Конечно, ей 20 лет, и ей часто дарили мыло, халаты и тапки, одежду и зубные щетки… Но все это нужно взрослым. А дети не могут жить без игрушек.

И вот я одна в своей пустой палате. Пытаюсь понять смысл нечаянного больничного знакомства. Усталость и злость, накопившиеся к концу года, отступают. И жизнь, о которой (наивно полагала я) знаю так много, вновь начинает казаться мне причудливой, странной и слоеной, как пирожок. И каждый человек в ней – мир, каждая история – открытие, и самый маленький подарок судьбы – огромная, нескончаемая радость.

Юлия Овсянникова

Источник: www.tverlife.ru

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ