Архив:

Не причиняй добро!

В благотворительных организациях власть делят яростнее, чем на выборах

В Петербурге сотни волонтеров по зову сердца помогают больным, старым, одиноким людям. А кто поможет волонтеру? В благотворительном фонде «Адвита», курирующем пациентов онкологических центров, для поддержки добровольцев работает профессиональный психолог — так же на добровольных началах. Светлана Васьковская рассказала «МК» в Питере», от чего надо защищать волонтеров.

Профессионально счастливые люди

— С какими проблемами к вам чаще всего обращаются?

— Регулярно возникают два вопроса. Во-первых, как ладить с маленькими детьми. Тут надо рассказать о детской психологии. Во-вторых, как относиться к смерти подопечных. Как с ними общаться, как переживать их уход... Бывает, что вместе с больным мы теряем и волонтера, подчас хорошего волонтера, человек так расстраивается, что просто уходит из этого дела.

— Чем в этом случае можно помочь?

— Нужно научить воспринимать смерть, как это делали наши предки. Каждый человек теряет близких людей. Необязательно в результате смерти, это может быть расставание. Но это естественно. Всегда будут потери и приобретения. И без потерь не бывает приобретений. Некоторые люди отказываются от приобретений, не желая переживать потери — но в этом нет жизни. Об этом мы говорим с волонтерами.

— Что приобретает волонтер?

— Есть мода на волонтерство, которую поддерживается государство. Кому-то жаль проводить свое время перед телевизором. Есть люди, которые играют с детьми — для них это фейерверк радости. Человек социальное существо. Мы созданы, чтобы общаться. А сейчас поле общения сузилось. Волонтеры получают его в избытке. К тому же в трудной ситуации человеку некогда лицемерить, плести интриги, обманывать. Диалог получается очень качественным, на высоком уровне.

— Вы сказали «воспринимать смерть, как это делали предки».

— Да. Наше общество утратило культуру смерти и умирания. У предков смерть была важной вехой в жизни, естественной, как рождение, свадьба. К ней готовились: заранее шили одежду, могли даже сделать гроб, он стоял в сарае, и никого это не удивляло. Плюс люди намного лучше сами себя понимали, это часто описывается в работах этнографов. Когда человек чувствовал приближение смерти, он ложился и дня через два-три умирал — в окружении близких, которые его поддерживали.

— Волонтеры доносят эти знания до больных?

— Нет, это не их задача. Мы работаем только по запросу пациентов, на их условиях. У нас есть принцип: нельзя «причинять» добро. Сейчас больным чаще нужны не задушевные беседы, а материальная поддержка, помощь в доставке лекарств, помощь по дому, а с детьми надо просто поиграть, порисовать. Волонтер делится своим временем, своими внутренними ресурсами. И мы считаем, что делиться можно только от избытка. Поэтому наши волонтеры — профессионально счастливые люди. А это возможно и при осознании, что смерть неизбежна.

У малышей — невероятная воля к жизни

— Насколько душевное состояние больных раком влияет на их лечение?

— В США супруги Саймонтон — онколог-радиолог и онкопсихолог — провели исследование. Взяли две группы больных с одинаковым видом рака. Одни получали химиотерапию, вторые химиотерапию и психотерапию. Формула крови у вторых стабильно была лучше, чем у первых. Это медицинский факт.

— Кому психологически сложнее всего переносить рак?


— Однозначно, подросткам. Этот возраст и без того самый трудный этап в жизни, когда в том числе надо отстаивать у взрослых право быть самостоятельным. А тут молодой человек оказывается замкнут в больничной палате чаще с мамой, от которой он пытается изо всех сил отделиться и от которой одновременно зависит. Плюс исчезают компания сверстников, первая любовь. Жизнь только начинается, а уже грозит смерть или инвалидность. Теряется вера в лечение. Подростки даже по статистике гибнут от рака чаще, чем маленькие дети при более тяжелых диагнозах. Малыши вообще отличаются невероятной волей к жизни, потому что они еще умеют жить со вкусом и удовольствием. Им чуть легче становится, и они бегут играть, а не жалеют себя. В отличие от них взрослые часто уходят в свою болезнь, пересказывают друг другу, как им плохо.

— Но ведь они уже не дети и не подростки.

— В России очевидна онкофобия. Считается, что рак чуть ли не воздушно-капельным путем передается, что это кара за грехи, за неправильный образ жизни. К тому же на фоне прекрасного лечения мы проваливаем более простой уровень — уход за больными практически полностью ложится на плечи их родственников. В результате у взрослых людей всегда есть оттенок осознания себя обузой. Из-за них кто-то уходит с работы, порой это ставит семью на грань бедности. И тогда больному легче отказаться от борьбы, принести себя в жертву.

— Кому сложнее — мужчинам или женщинам?

— Мужчинам. Сейчас они загнаны в узкие рамки. Для самореализации им оставлена обществом только карьера, бизнес. Семейные связи почти разрушены. При раке мужчина оказывается без работы, без заработка, без претензий на успешность. К тому же зачастую страдает репродуктивная функция, а это больно бьет по самолюбию. Женщины даже не представляют, как мужчинам бывает сложно лечиться, жить с онкодиагнозом, а тем более его победить.

Узурпация права на добро

— Есть что-то, что нельзя говорить или делать при больном раком?

— Пожалуй, что ничего особенного. Скрывать свою грусть? Изображать радость, когда тебе плохо и ты переживаешь? Это лицемерие. Пациент, особенно ребенок, это быстро поймет. Деликатный вопрос: говорить ли человеку вообще о его диагнозе, а если нет шансов на спасение, то сообщать ли об этом? У меня однозначного ответа нет. Правдой можно и убить. А с другой стороны, на эту тему хорошо писал митрополит Антоний Сурожский. У него заболела мать. Ей оставалось несколько месяцев. Митрополит нашел в себе мужество сказать ей об этом. Позже он понял, что это были самые ценные месяцы в их отношениях с матерью, не было ни лжи, ни недосказанности. Это касается любого человека. Перед смертью нет смысла врать.

— Опытным волонтерам присущ медицинский цинизм, как врачам?

— Нет, у волонтеров интенсивность выгорания в разы ниже, чем у врачей. К тому же доктор не может бросить все и уйти, а доброволец, если ему становится трудно, уходит в другую сферу — участвует в благотворительных акциях, помогает курьерскими услугами. Или вообще отказывается от помощи в онкоцентре и идет в ночлежку, в детский дом.

У волонтеров бывает другая проблема — обманчивое ощущение, что они могут помочь всем. Обычно этим страдают руководители очень крупных фондов, через которые проходят тысячи подопечных. По мере развития фонда появляется что-то вроде мании величия. Но это иллюзия.

— Вам не кажется, что порой добровольцы «приватизируют» право на добро, со временем начинают считать себя специалистами и не терпят возражений?

— «Приватизируют» — это мягко сказано. Узурпируют! Я работаю с крупными коммерческими компаниями, корпорациями, где много иерархии. Я работала на избирательных кампаниях. Но и корпорации, и выборы просто отдыхают в борьбе за власть, по сравнению с тем, что происходит в благотворительных организациях. Там очень жестко делится власть, ответственность, право на принятие решений, кому и на каких условиях помогать, идет борьба за право спасать. И неважно кого — смертельно больных или бездомных котят. Свалиться в сторону причинения добра очень просто. Через это проходят многие благотворительные сообщества.

— С этим можно как-то бороться?

— Только долгим обучением и просвещением волонтеров. Но благотворительные организации не очень готовы просвещаться. В Петербурге уже несколько лет существует проект «Школа социального проектирования», который ведет один из лучших в этом вопросе методологов. Очереди в эту программу нет совсем. То, что делают фонды прекрасно, но хочется, чтобы это было профессиональнее. И ведь внутри организаций наработан опыт, знания, базы данных. Я надеюсь, что наступит этап, когда фонды начнут делиться этим опытом друг с другом. Ведь их подопечные заслуживают не только профессиональной медицинской, но и волонтерской помощи.

Елена Михина

Источник: spb.mk.ru

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ