Архив:

Трудно быть добрым

Чулпан Хаматова и Дина Корзун - соучредители благотворительного фонда "Подари жизнь". Актрисы, ставшие знаменитыми благодаря совместной работе в фильме Валерия Тодоровского "Страна глухих", теперь живут в разных городах: Дина - в Лондоне, Чулпан - в Москве. Обозреватель "Известий" Наталия Осс встретилась с Чулпан Хаматовой накануне вручения премии

- Чулпан, вы репетируете и одновременно занимаетесь делами благотворительного фонда. Это хорошо совмещается?

- Все страдают. И фонд, и театр. Честно говоря, не очень получается совмещать. Но иногда просто выхода нет. Звонок из Государственной думы, где рассматривается наш проект, - и ты понимаешь, что должен все бросить и говорить с этими людьми. А после прогона в театре поехать на встречу.

- И как живется в таком ритме?

- Пока мне непросто. Не очень получается распределять силы между одной и другой работами. Потому что какие-то вопросы партнеры соглашаются решать только со мной или с Диной. Начинаешь переключать на менеджера или на директора фонда, но люди отказываются с ними встречаться, хотят только со мной или с ней. Снять с себя административную ответственность пока не получается. На Западе звезды напрямую не участвуют в работе фондов, они - некий способ фандрайзинга, лица благотворительных акций. А мы же участвуем непосредственно в административных делах, находимся в очень тесной связи с врачами, с волонтерами, детьми, родителями.

- Сколько процентов вашей жизни по значимости, по эмоциональным затратам занимают театр и фонд?

- У меня нет ответа. Я все время хочу посчитать, сколько времени у меня занимает фонд, - сделать таблицу, чтобы потом правильно распределить свое время. И каждый раз понимаю, что это бесполезно. Я еще больше нервничаю, больше рефлексирую. Поэтому я себе запретила выстраивать какую бы то ни было систему, задаваться вопросом: как я все могу успеть? И стало намного легче.

- Сколько лет вы так живете?

- Семь лет.

- Все эти семь лет вы работали вместе с Диной Корзун. Вы единомышленники во всем или приходится находить компромиссы?

- Конечно, мы единомышленники. Мы делаем общее дело и стараемся действовать согласованно. Это несложно. С самого первого дня работы фонда все важные решения о том, кого именно лечить, как и где лечить, какие лекарства и какое оборудование необходимы для клиник, принимают врачи, а мы следуем за ними. Когда речь идет о серьезных фандрайзинговых акциях - таких как, например, сотрудничество со Сбербанком - или о наших крупных мероприятиях, то как раз мы с Диной всегда действуем и мыслим заодно.

- Как вы распределяете зоны ответственности и обязанности?

- Исходя из наших возможностей. Дина с семьей большую часть времени сейчас проводит в Лондоне. Туда периодически приезжают на лечение наши дети, и Дина их, конечно, опекает. Такая поддержка детям и их перепуганным родителям, которые часто без знания английского языка оказались в совершенно незнакомой для них стране, очень нужна. В лице Дины, ее мужа, ее старшего сына наши подопечные в Англии обретают заботливых друзей, практически родственников.

Кроме того, сейчас мы открываем в Англии филиал нашего благотворительного фонда, и Дина очень много работает над этим проектом - привлекает к благотворительности и живущих в Англии россиян, и англичан.

Когда Дина бывает в России, она участвует здесь в акциях фонда, общается с благотворителями, представляет фонд в СМИ.

- Какие человеческие и профессиональные качества свели вас вместе в одном, таком эмоционально затратном проекте?

- Наверное, нас одинаково воспитывали родители.

- Сейчас ваш большой проект - строительство Федерального научно-клинического центра детской гематологии - близок к завершению. Какова роль фонда в строительстве центра? И как обстоят дела?

- Все началось с первого концерта "Подари жизнь", который получил неожиданно очень мощный и искренний резонанс. Вдруг стало ясно, что невозможного нет! Что дело не в государственной медицине, а просто в отсутствии желания сделать первый шаг. После концерта к Владимиру Путину попало письмо мальчика Димы Рогачева. У Димы были очень плохие медицинские показатели. И было желание - поесть с президентом блинов. Путин приехал к Диме есть блины. Все это происходило в Российской детской клинической больнице. Там много всевозможных отделений, в том числе отделение детской гематологии. Путин жестко предупредил, чтобы никто не знал о его посещении, имея в виду верхушку больницы, чтобы не было никаких ковровых дорожек и оркестров. И наши врачи, гематологи-онкологи, повели его в отделение по тем же коридорам, по которым ходят дети и их родители. Не через главный ход, а через обычный. И Путин увидел стены этих коридоров. Сейчас там уже сделан ремонт. А тогда это был мрак. Врачи сказали Путину: мы такое количество денег, государственных и благотворительных, тратим на борьбу с болезнью, чтобы потом пациенты, проходя по этим заплесневелым коридорам, подхватывали заразу и умирали от грибковой инфекции. В этом есть некий абсурд. Таких больных надо не только лечить, но и уметь выхаживать. Нужна специальная больница, предназначенная для выхаживания гематологических больных, где все собрано в одном месте - диагностика, облучение, профессионалы, оборудование. И самое главное - очистка воздуха, позволяющая защитить детей от инфекций. И Путин принимает решение строить центр. До того врачи обращались с проектом ко многим политикам. Но только Путин отреагировал так: будем строить. Я сейчас ни в коем случае никого не хвалю, просто рассказываю, что там происходило.

- Вы были там, когда приезжал Путин?

- Меня на встрече не было, рассказываю со слов врачей. И дальше три года готовился проект. Три года деньги то исчезали из бюджета, то появлялись снова. И каждый раз, когда врачи оказывались в тупике из-за того, что обещанных президентом денег не оказывалось в строке бюджета, они призывали на помощь нас. Мы при всех возможных встречах задавали Путину этот вопрос. Приезжает он поздравлять театр "Современник" с юбилеем - я тут же к нему. Он объясняет, куда делись деньги, как они пропали, кто за это ответит. И деньги возвращались. Это, конечно, бред. Когда все решает один человек, и этот человек должен сам лично следить, чтобы деньги никуда не выпали, а если уплыли, то вплыли обратно.

- Финансово ваш фонд участвует в проекте?

- Некоторые строительные работы и закупка части оборудования легли на плечи благотворителей. То, что не успели учесть в проекте. За время строительства появилось такое оборудование, отказаться от которого сейчас было бы неправильно. Когда врачи говорят - мы заказывали аппарат МРТ в полтора тесла, но теперь в арсенале диагностов уже есть МРТ в три тесла, у него в два раза быстрее скорость, в несколько раз точнее диагноз, и еще он приспособлен специально для детей, потому что внутри него показывают мультики, - и ты понимаешь, что должен сейчас разбиться в лепешку, но найти средства для покупки этого аппарата МРТ! Также в сфере нашей ответственности - озеленение территории. И мытье сданных строителями больничных корпусов. Каждую субботу в клинику приходят врачи, сотрудники и волонтеры фонда, чтобы мыть палаты, где закончилось строительство.

Когда клиника построится, для фонда наступят трудные времена. На сегодняшний день мы еле-еле покрываем те потребности, на которые собираем средства. А клиника будет требовать всех денег, которые мы собираем сейчас да еще плюс к этому.

- Очевидно, что часть проблем решается не на уровне фонда, а изменением законодательства или расширением соответствующей бюджетной строки. На той, знаменитой благодаря Юрию Шевчуку, встрече с Владимиром Путиным вы обращались к премьеру с просьбой отменить вторичное налогообложение благотворительной помощи и изменить правила ввоза в Россию орфанных препаратов. Он пообещал, что вопросы будут решены. Получилось это?

- Мы же живем в стране Россия, где полгода - не срок. Закон о вторичном налогообложении прошел второе чтение, и завтра я буду встречаться с людьми, которые помогут нам сориентироваться. Мы сказали Путину, потом Медведев озвучил на всю страну, но оказалось, что это ничего не меняет. Там у них какие-то свои ходы, барьеры, окопы. Чтобы выставить законы на слушание, есть особые очереди. Мне бесполезно это объяснять, все равно ничего не пойму. Нужен человек, который знает, как пройти через их норы. Надеюсь, у нас будет такой человек, способный направить нас, с горящими глазами, но не знающих, к сожалению, этих хитрых ходов.

- Как я понимаю, фонду нужен постоянный контакт с государственной властью, с министерствами, законодателями, таможней. За время работы вы обзавелись добровольными помощниками во власти? Есть ли у вас какой-то пул, актив?

- Своего лоббиста у нас нет. Но - в зависимости от ситуации - работаем с разными людьми. Недавно взяли Володю Кехмана (директор Михайловского театра. - "Известия") в попечительский совет. С его помощью делали в прошлом году концерт в Петербурге.

Вы задали очень интересный вопрос о власти. Потому что с изменением объема помощи и задач, стоящих перед фондом, способы, которыми мы пользовались семь лет назад, уже не подходят. Без Путина эта клиника не была бы построена. Без участия государства не было бы принято каких-то законов, без участия Министерства здравоохранения не было бы решено какое-то количество проблем. А попечители фонда - в основном люди аполитичные или оппозиционеры по сути своей. И это тоже вопрос, который надо решать. И каждый решит сам за себя, чего же он хочет от работы фонда. И может ли фонд существовать так, как он существовал несколько лет назад.

Есть обвинения, что Хаматова с этим гематологическим центром готовит Путину предвыборную кампанию. Обвинения в том, что мы потеряли лицо, что у нас нет искренности. Я слышу это сплошь и рядом. Сначала я сильно расстраивалась, да и сейчас расстраиваюсь.

Как я понимаю, есть два выхода. Или продолжать входить в диалог с властью и в этом диалоге удовлетворять не собственные политические амбиции, а решать проблемы детей. Либо уходить из фонда. Другого варианта на сегодняшний день я не вижу.

- И делая выбор в пользу сотрудничества с властью, трансформируя фонд, вы теряете часть актива, люди просто престают быть с вами?

- Ну да. А по-другому не получится. 1 июня откроется центр. И мы позовем всех своих друзей. И перед 1 июня мои друзья скажут, что это просто невозможно: в позапрошлом году мы на концерте пели для детей с попсой, потому что кризис грянул, нужно было собирать деньги всеми возможными и невозможными способами. Фонд обратился к телевидению, и телевидение сказало свой приговор: если хотите, чтобы вас смотрели, то вы должны поставить на сцену не своих друзей, а тех, кого любит народ. Наши друзья встали в ряд с теми, кого любит народ, хотя для них было сложно выходить на одну сцену с очевидной попсой. В прошлом году на концерте был Владимир Владимирович. У многих наших друзей своя принципиальная позиция по этому поводу. Противоречия накапливаются. Если человек не понимает, что мы говорим не о политике, а о детях, их родителях, о врачах, то убедить в обратном, наверное, уже не получится.

- Чулпан, а нет ли в благотворительности некоей подмены - вы делаете то, что должно делать государство. И государство использует это в своих целях - возможно, и предвыборных, политических - или просто облегчает себе жизнь, имея возможность переложить свои обязанности на плечи благотворителей?

- Мы с вами можем десятилетиями сидеть и рассуждать об этом. А конструктивно - какой есть выход? Заставить государство заниматься этим мы не можем. Если бы я жила в Америке, я бы, наверное, по-другому действовала. Но я живу в этой стране, и я знаю, что такое эта страна. Если так рассуждать, то зачем вообще что-то делать? Пусть умирают эти дети, потому что государство не нашло 200 тысяч евро на лечение ребенка за границей.

Этот фонд образовался в этой стране, с нашими гражданами, с нашей властью, с нашим Министерством здравоохранения. Можно говорить о том, что мы делаем работу государства, безусловно. Но есть ли у нас какие-то другие варианты помочь детям? Их нет! Если мне кто-нибудь из тех людей, которые обвиняют нас и пинают под дых постоянно, скажет, как из этой проблемы выйти, я ему буду очень благодарна. Сниму с себя фартук, повешу и пойду заниматься театром, готовиться к премьере. Я не знаю, как заставить государство оплачивать костный мозг, набирать волонтерские группы, заниматься донорством крови.

- Вы знакомы с европейской, американской практикой? Как звезды решают этические и эстетические проблемы там?

- А у них нет этого ощущения - вот я фотографируюсь с больным ребенком. Там нет ощущения, что это бедный и больной ребенок, а есть ощущение, что ребенок нормальный, он болеет временно. Через два года он будет здоровый, ассимилируется. И никто не будет тыкать пальцем в этого ребенка, как в нашем обществе, и не будет говорить - ой, вы заразные, отойдите от нас. Люди с синдромом Дауна работают пожарниками в Америке. Я не поверила глазам своим, когда подъехала пожарная команда и там было процентов 70 людей с этим синдромом. Инвалиды ездят по городу, больные раком - в масках работают в кино, дети, больные раком, в масках ходят в свой детский сад. Другая ментальность.

- Кто из ваших коллег участвует в работе фонда?

- Алена Бабенко в больницу ездит, с мамами переписывается, Артур Смольянинов в больницу ездит. Лия Ахеджакова всегда с нами, и Гафт, и Кваша, и Марина Неелова, и Елена Яковлева, и Сережа Гармаш, и вся молодежь. Я не знаю ни одного из драматических артистов, кто не был бы так или иначе втянут. С поп-музыкой бывают исключения неприятные.

- Вы говорили, что не получаете зарплату в фонде. И сейчас вы не снимаетесь в кино. Как вы живете тогда?

- Конечно, у меня трое детей, и я несу за них материальную ответственность. Но еще я хочу быть хорошей актрисой. Поэтому, когда в театре, тем более в родном, мне предлагают роль, которая мне интересна, с режиссером, который мне интересен, я выбираю театр. Хотя могла бы сниматься. Я счастливый человек, могу позволить себе радость заниматься не зарабатыванием денег, а становлением в профессии. Только театр может ее дать. Ну, если ты не снимаешься у Вуди Аллена, например. Театр - как станок, как этюды для музыканта.

- Вам часто припоминают слова, сказанные в одном интервью, что, возможно, стоило бы уехать из страны, что дети потом не простят. Не жалеете, что не уехали? Или сейчас вы бы этого не сказали, поскольку что-то изменилось в стране?

- В стране - нет. Интервью то, видимо, было в пик отчаяния. Сейчас, наверное, тоже отчаяние, но не пик. Если уезжать, то только из-за детей, которые будут жить в стране, где все понимают, по каким законам она живет, где тебя никто не обидит, где неагрессивная обстановка на улицах. Но там я не смогу заниматься творчеством. Я пробовала жить большими периодами в Германии, но у меня не получилось. Иногда мне кажется, что я смогла бы жить в Нью-Йорке. Иногда - в Италии, в каком-нибудь маленьком городе. Но когда начинаешь погружаться, понимаешь - внутренняя несвобода, которая у меня есть в России, не будет ли она той же несвободой, только с другого боку. В виде отсутствия самореализации и денежных средств, например.

- Существует, наверное, какой-то временной предел, после которого актеру уже поздно думать о карьере на Западе?

- Делать карьеру на Западе хорошо, когда у тебя нет ни семьи, ни детей, ты молода, желательно красива, сногсшибательно красива. Вот те факторы, которые могут поспособствовать. Режиссер должен влюбиться в тебя, должен разглядеть тебя как актрису сквозь незнание языка, акцент, внешность, поверить и сказать: только она! Тогда технические вопросы можно решить. Стать немножко красивее, выучить язык, убрать акцент. Но это похоже на сказку. С какой стати какой-то режиссер, у которого палитра актеров и актрис велика, будет под лупой разглядывать мои способности?

- Не считаете себя сногсшибательной красавицей?

- В театре и в кино с помощью неких приспособлений я могу шагнуть в этом направлении, но так, чтобы я вышла - и все полегли, такого не было никогда и, безусловно, не будет. Не страдаю от этого. Я очень комфортно себя чувствую в том качестве, в котором нахожусь. Я вижу профессию шире.

- Будет ли когда-нибудь решена эта законодательная проблема - освобождение благотворителей от налогов?

- За год работы в Общественной палате я поняла, что проблема закопалась в самой себе. С одной стороны, есть благие намерения, а с другой - сразу же открывается огромная кормушка для мошенников. Пока у нас зарабатывать и воровать - одно и то же, не очень верится, что мы доживем до того, когда этот законопроект будет принят.

- Сколько денег вы собираете в год?

- В 2010 году дети получили помощь более чем на 577 миллионов рублей.

- Это оборот?

- Это та помощь, на которую мы потратили деньги. Деньги у нас не лежат, собираем - и тратим.

- И скольким детям помогли?

- 500 детей находятся сейчас в семи клиниках в Москве и десяти региональных клиниках. Это в данный момент - сколько в год, я не знаю.

- Семь лет имея дело с чужим горем, вы нашли объяснение для себя - почему так случается, почему дети болеют?

- Нет. Когда увидела, как плачут врачи, которые не могут спасти ребенка, я поняла, что объяснить это нельзя. Горе и горе.

- У вас есть ощущение катастрофичности?

- Я живу в моей стране, я вижу, как поднимается уровень хамства и агрессии. Почва уходит, никто ни во что не верит. У меня нет уверенности, что в моей стране добро победит зло, подлость не будет скакать на коне в белом плаще, а, напротив, будет нести ответственность. У нас все перемешалось. Я не понимаю, кто добрый человек, а у кого руки по локоть в крови. Мне не дали системы координат, я не понимаю, я запуталась.

- Что вы с этим делаете?

- Ничего. У меня есть фонд. Иногда я участвую в акциях - "Москва без фашистов", например. Это тот котел, в котором мы все сидим. Это данность. Как и то, что болеют дети. В данности надо жить - не терять совести, не сворачивать со своего пути, не приспосабливаться. И все равно выживать, помогать другим.

- В чем ваш ресурс?

В друзьях, детях, семье, в любимой профессии, в родителях детей, которые выздоровели, во врачах. Вы думаете, это легкая профессия - быть врачом-онкологом? А еще быть неравнодушным врачом-онкологом. Настоящим. Я не спрашиваю врачей, в чем их ресурс. В чем-то.

Наталия Осс

Источник: izvestia.ru

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ